Пользователи Имхонета поставили мало оценок этой книге
Поэтому неизвестно, стоит ли Вам читать книгу «Помогите, доктор!».
Узнайте
Какие еще книги стоит читать.
5.8
Описание книги «Помогите, доктор!»
Кому как, а Игнатьеву ночные дежурства нравились. Погружённая в тревожную полудрёму больница, кутала полумраком приглушённых ламп, будоражила звуками гулко отдающихся где-то в нескончаемых коридорах шагов. Она казалась изнанкой такого знакомого, залитого обычно светом и суетой, мирка — то же и не то. Так меняют город наплывающие на улицы ранние сумерки. Точно наяву грезишь. Точно сливается наскучившая до зубовного скрежета действительность с самым сюрреалистическим из виденных когда-то снов. И возможно в этом новорождённом отражении привычного мира абсолютно всё…
Зазвонил телефон. Игнатьев усилием воли скинул с себя сероватый уютный сплин. Размечтался! Грезить наяву не получится.
— Реанимация.
— Виктор Сергеевич, спуститесь в приёмное! — Голос звучал призывно, как набат.
Напяливая на ходу измятую светло-зелёную шапочку — «каску», как прозвали неудобные колпаки больничные острословы, Игнатьев, вышел в коридор.
Лифт, мелодично звякнув, закрылся. Во встроенных в лифтовые створки круглых оконцах виднелась широкая дверь с вычерченной подле ярко-красной цифрой 10. Поверх притолоки крупно — «Реанимационное отделение». Виктор нажал кнопку первого этажа, кабина мягко двинулась вниз. В иллюминаторах поплыли перекрытия.
Девятка.
Вздыбившимся знаком бесконечности проползла восьмёрка того же кровавого оттенка. Игнатьев отвернулся. Лифты, бесстыдно демонстрирующие подробности своего пути, ему не нравились.
На крошечном дисплее над выстроившимися в ряд кнопками вспыхнула семёрка — счастливое число, как считают многие. Счастливое… здесь на «счастливом» этаже располагалась нейрохирургия — счастье ещё то!
Шестёрка…
Игнатьев вздрогнул. Шестёрка?
В больнице, где он работал вот уж без малого десять лет, шестого этажа не было. То есть, по логике вещей, он, конечно, был, но стараниями главврача, странноватого Самуила Израилевича Аркеля, стал седьмым. Поводом для переименования послужили отказы пациентов занимать палату под номером 666. Такова была официальная версия. Игнатьеву упразднение шестого этажа виделось делом рук самого главного — с причудами всё же старик — но против он ничего не имел. Вымарывают же за границей в некоторых фешенебельных отелях любые упоминания о тринадцатых этажах — двенадцатый, потом сразу четырнадцатый. Никто не помер. Почему бы и девятиэтажную больницу не считать десятиэтажкой? Бережёного, как говорится, бог бережёт. К тому же, медики, хоть и принято считать их циниками, народ суеверный. Особенно хирурги. Почти у всякого свои приметки да приговоры имеются.
Словом, с тем, что в их больнице за пятым сразу следовал седьмой, все давно свыклись. Местный умелец дядя Паша даже в самом лифте порядок навёл: кнопку с неблагонадёжной шестёркой убрал, дисплей научил считать соответственно указу Аркеля — четыре, пять, семь.
Но сейчас на дисплее прямо перед глазами Игнатьева открыто и бескомпромиссно мерцала шестёрка. Виктор зажмурил глаза, резко открыл — не спать, в приёмном ждёт работа и, судя по напряжённому голосу дежурной, не шуточная. «Каска» сползла на лоб. Шестёрка не исчезла. Игнатьев порывисто обернулся. В иллюминаторах успел заметить скользящий вверх пол, стандартную белую дверь и алеющую рядом с ней цифру 6. Табличка с названием отделения уже скрылась за перекрытием. На дисплее, как ни в чём не бывало, загорелась пятёрка.
Поправляя несговорчивую «каску», Виктор почувствовал, что лоб покрылся испариной.
Потом мысли об уплывшем за перекрытия видении отошли на второй план.
— Электротравма, шок, остановка две минуты… — частила медсестра, вводя Игнатьева в курс дела.
Взмокший от усердия Силин бился с эндотрахеальной трубкой. Отпихнув молодого коллегу, Игнатьев рявкнул, чтобы ординатор сменил «качающую» сердце сестру. Трубку ввести не удавалось. Вторично запустили электроотсос, высушили ротоглотку, ввели релаксанты и, наконец, интубировали.
Адреналин. Антропин. Хлорид кальция. Допмин...
Дефибрилятор…
Зрачки оставались широкими, сердце не шло. Четыре минуты. Пять.
На перспективу — а вдруг? — чтобы спасти мозг — лазекс и оксибутират натрия.
Девять минут.
Много.
Слишком много, чтобы продолжать…
— Виктор Сергеевич, всё… — Проверяющая зрачки пациента сестра беспомощно закусила губу.
— Пр-родолжать!
Когда уходил пациент, жалости в первые мгновения Игнатьев не испытывал. Не испытывал и той отвратительной, лишающей воли покорности, что унылой маской лежала сейчас на лицах коллег. Только ярость. Выжигающее нутро бешенство — на поздно позвавшего салагу-ординатора, на бестолковых сестёр, на не желающего «заводиться» пациента — на саму вечно так некстати являющуюся смерть.
Застывший, было, хоровод закружил, замелькал, засуетился вновь.
Снова адреналин.
Снова атропин…
Одиннадцать минут.
— Тихо! Что-то есть! — Селин вскинул руку.
Все замерли. Это были даже не сокращения — единичные их попытки. Сердце ещё не билось, оно кувыркалось, бултыхалось и плюхало, но это было уже что-то.
— Продолжаем допмин, кардиотоники. — Виктор глянул на мерно качающий дыхательную смесь ИВЛ.
Скоро пациент стабилизировался. Можно было переводить. Только теперь Игнатьев вспомнил о лифте. В солнечное сплетение пробрался жутковатый холодок.
— Поднимаем к нам, — коротко распорядился он, радуясь, что обратный путь будет преодолевать в компании растерянного ординатора и медсестры.
Реанимационный зал спал чутко: попискивал датчиками физионаблюдения, дышал аппаратами ИВЛ, пронизывал полумрак мутными глазками зелёных и красных огоньков, постанывал, покряхтывал.
Игнатьев бродил между кроватей не в силах отделаться от чувства — что-то в его реальности идёт не так. Знакомое, изученное до точки, уходит из-под ног, превращаясь в бездну, во вселенную, нескончаемую череду галактик. Что за мир приоткрылся ему за дверями банального лифта? Этаж, которого нет… Чертовщина какая-то!
Вспомнилось: если долго смотреть в бездну, бездна начинает смотреть на тебя. А если наоборот? Если бездна глянула на тебя сквозь лифтовое окошко… Зовёт?
Войдя в кабину, Игнатьев на секунду задумался, какую кнопку нажать — шестой просто не было. Поразмыслив, вдавил семёрку. Створки сомкнулись, лифт тронулся.
Опустилось перекрытие. Сонный коридор со стандартной дверью и красной шестёркой заглянул в иллюминатор. Игнатьев нажал на СТОП. Двери лифта лениво разъехались. Теперь ничто не отделяло Виктора от смотрящей на него бездны. Набрав в грудь воздуха, доктор шагнул вперёд.
На первый взгляд «бездна» ничем не отличалась от реанимационного на десятом — тот же кафель на стенах, те же туманные квадраты светильников. Даже выжженное какой-то кислотой пятно на блёкло-сером линолеуме то же! Вот только… На десятом четыре года назад проводился ремонт: плитку на стенах сменили, линолеум с пятном убрали.
Игнатьев заглянул в реанимационный зал. Дежурное освещение акварельными мазками прорисовывало на фоне полумрака несколько кроватей. На них лежали люди. Холодея от какого-то липкого, льнущего к спине предчувствия, Виктор подошёл к ближней из коек.
Под простынёй спал мужчина. Пыхтел ИВЛ, на мониторе беспокойно вздрагивала кривая — мужчина дышал. Больного Игнатьев помнил — Григорий Иванович Денисов, пятьдесят четыре года, обширный инфаркт. Если быть точным, Денисов не спал, он был в коме. Виктор сделал шаг назад.
Вот именно, БЫЛ…
Полтора месяца назад Игнатьев сам записал в истории болезни Денисова: «Время смерти 2.13».
Виктор осмотрелся. На соседней кровати женщина — Елена Бородина, сорок шесть. Её он помнил тоже — перелом основания черепа, время смерти… запамятовал — давно было.
Дальше Альбина Хвостикова, восемьдесят один, инсульт. Шустрая была старушонка, добрая… Игнатьев думал, её удастся вытащить. Не вышло.
Не чуя под собой ног, Виктор, ходил по залу. Все опечатанные покоем лица были ему знакомы — лица ушедших пациентов.
Виктор вышел в холл, сел на неудобный дерматиновый диванчик, прикрыл глаза. Навалилась чудовищная апатия. Разбираться, что тут творится, желания не было — бесполезно, смирись, четвёртое измерение существует. Хотелось спать. Игнатьев откинулся на спинку дивана и…
Вскочил.
Вместо жёсткого дивана рядом покачивалось старое кресло. В этом кресле его покойный дед длинными летними вечерами клевал носом, сидя на веранде. В это кресло в детстве любил забираться сам Виктор, держа в руках очередную потрёпанную книгу из отцовской библиотеки. Это кресло, когда окончательно рассыпалось, сожгли однажды под Новый Год во дворе.
— Ваше?
Задавший вопрос голос был негромким, даже чуть застенчивым, но колени у доктора вмиг стали ватными. Он опустился в давно погибшее в языках костра кресло.
— Моё.
Напротив стояла девушка, почти девочка — лет шестнадцать-семнадцать, не больше.
— Спасибо, что пришли. Мне очень нужно было вас видеть.
— Меня? — Игнатьев судорожно всматривался в лицо собеседницы. Сколько ни силился, вспомнить не мог. — Мы знакомы?
— Не помните… — Девушка разочарованно поджала губы, но тут же, вскинув голову, уверенно улыбнулась. — Да нет! Помните! Иначе вы бы меня не услышали и не смогли бы придти.
Игнатьев поднялся.
— Если ты хотела со мной о чём-то поговорить, идём в ординаторскую. Я там чайник видел. Разговор пойдёт лучше.
Виктор разлил по чашкам густой, терпкий чай. Девушка внимательно следила за его руками, молчала. Игнатьев искоса поглядывал на неё, ждал.
— С сахаром? Там рафинад есть, — нарушил он повисшую тишину. Девушка кивнула. Виктор подошёл к шкафчику, открыл. — Сколько по… — повернулся к столу, держа в руках вазочку, и застыл.
В кресле полулежал запелёнатый в бинты человеческий обрубок. Одной ноги у него не было выше колена, другой — до середины бедра. Правая рука также отсутствовала. Сквозь прорезь в коконе бинтов виднелись только губы с запёкшейся на них тёмно-коричневой коркой. Такие скрывающие лицо повязки больничный персонал между собой называл «забрало». Обычно на «забралах» делалось, как минимум, три окошка — для рта, носа и для глаз. Здесь прорези для глаз не было. Не было самих глаз — это Игнатьев помнил.
Доктор подошёл к креслу, сел на подлокотник. Хотел коснуться лихорадочно шарящих по обивке изуродованных пальцев, но отдёрнул руку, пробормотал едва слышно, одними губами.
— Юна…
— Узнали. — Голос доносился откуда-то стороны — неудивительно, обгоревшие голосовые связки не смогли бы издать ни одного членораздельного звука. — Мне в этом неудобно, я, как раньше, ладно? — Виктор кивнул. Этот жалкий обломок человека он слишком часто видел в навязчивых, злых кошмарах, чтобы смотреть на него ещё и так — лицом к лицу… лицом к «забралу».
Напитанные резкими запахами лекарств и отмирающей плоти бинты начали таять, обнажая зияющие багрово-чёрные раны. Точно сам дьявол вырвал из живого ещё тела куски мяса. Нет, не вырвал — выжег. Из культей показались конечности, обе ноги и правая рука — чёрные, обугленные, расточающие вокруг себя зловоние палёного рога. Выжженными глазницами глянуло лицо, больше похожее на брошенное в огонь яблоко.
Да, такой Виктор её помнил. Юнона Зарина, семнадцать лет, термические ожоги третьей-четвёртой степени, девяносто два процента. Дыхательные пути опалены — как интубировать?!
То дежурство Игнатьеву не забыть. Дежурство, когда, он впервые молил чуть ли не вслух: «Умирай! Да умирай же ты! Хватит мучить и без того истерзанное тело! Уходи!!!».
А она жила. Цеплялась за такую чудовищную теперь для неё жизнь.
Ей ампутировали превратившиеся в головни ноги — она жила. Началась гангрена, отняли левую руку — жила. При перевязке остались на бинтах сожжённые роговицы. Сепсис, истощение… Даже для видавшего виды Игнатьева это было слишком.
Он заходил в реанимационный блок и шёл к погружённому в глубокую медикаментозную кому обрубку. ИВЛ гнал кислород в то, что осталось от лёгких совсем юного ещё существа. Виктор сидел рядом, уперев невидящий взор в монитор наблюдения, и заклинал — иногда ласково, иногда, сатанея от стягивающего живот ужаса: «Уходи! Что же ты делаешь?!».
Мать в палату не пускали. Не выдержит. Несмотря на все уговоры, несчастная снова и снова рвалась к запертой для неё двери. «Не дам отключить! Не подпишу! Варвары! Звери!! Ей только семнадцать! — Потом вдруг сникала, начинала молить. — Ну, сделайте же что-нибудь. Вы же можете. Мы состоятельные люди, в долгу не останемся. Какая ни есть, только бы живая…». Порой вымотанный Игнатьев уже склонялся к мысли — не показать ли, на что обезумевшая от горя женщина обрекает своего ребёнка, не подписывая отказ от реанимационных мероприятий, да рука не поднималась.
Аппараты продолжали искусственно поддерживать дыхание, медикаменты глушили тлеющее на гране сознание, тело разлагалось заживо.
Потом…
Потом была ночь. Как всегда Игнатьев зашёл в палату Зориной, присел на краешек стула. Долго смотрел на глухое, без прорези для глаз, «забрало» — шансов нет. Ни одного. Как-то вдруг, ниоткуда явилась мысль — что чувствует находящийся в коме человек? Наука отвечает однозначно — ничего. Но всё ли можно объяснить с точки зрения физиологии? Нет, не всё. Отчего-то в тот момент Игнатьев в этом не сомневался. Чувство острой, хватающей за горло жалости обрушилось девятым валом. Не отдавая себе отчёта, Виктор протянул руку и...
ИВЛ затих. Линия на мониторе вытянулась почти сразу. Игнатьев поспешно отключил взвывший, было, сигнал тревоги.
Он стоял над искалеченным телом и ничего не чувствовал: ни знакомой ему ярости, ни горечи, ни страха. Только неясное, смутным эхом долетающее откуда-то издалека облегчение. Очнувшись, Виктор снова включил ИВЛ, запустил кардиомонитор. Тот взорвался истошным писком.
Игнатьев торопливо вышел из палаты и снова вошёл в неё только, когда у кровати больной уже суетились его коллеги.
Страх и раскаяние пришли потом. Непримиримые и мучительные, они подстерегали всюду: в разгар дружеских застолий и за утренним кофе, в минуты самой тяжёлой работы и во время вечерних прогулок…
Игнатьев исподлобья глянул на Юнону. Метаморфозы уже завершились, теперь перед ним сидела худенькая, похожая на десятилетнего пацанёнка, девушка с растрёпанными тёмными вихрами. Влажные карие глаза смотрели мягко, с несвойственной юности мудростью — «Нездешней мудростью», — невольно подумалось Виктору.
— Я, кажется, знаю, о чём ты хотела поговорить. — Игнатьев с усилием потёр щёку ладонью, как продолжить, он не знал. — Прости меня…
Юна склонила голову набок.
— Вы же знаете, что поступили правильно. Вариантов у меня не оставалось… — Она опустила глаза, повертела в руках чашку с чаем. — …только боль. Очень много боли. Больше там ничего не было. Спасибо вам, Виктор Сергеевич. Если бы не вы, я блуждала бы в переходах ещё много часов. А для меня тогда эти часы… Спасибо вам.
Что-то вязкое, удушливое, давно обосновавшееся где-то в груди вдруг стало отступать, точно вытягивалось прохладным весенним сквозняком.
— Не сердишься, значит? — Он испытующе посмотрел в зрачки Юноны.
Девушка дёрнула плечом.
—За что вы просите прощения? Вы помогли мне. Я, если честно, потому и позвала сейчас именно вас.
— Позвала?
— Да. Кроме вас, мне вряд ли кто поможет. Просто не придёт. Чтобы попасть сюда, — Юна обвела ординаторскую взглядом — надо соблюсти несколько условий. Первое — человек должен думать обо мне так… так…
— Так как я думал о тебе всё это время, — мрачно закончил Игнатьев.
— Да. — Юнона благодарно кивнула. — Очень сильно должен думать. Каждый день. Так, чтобы сердце заходилось!
— Этот пункт я выполнил, поверь.
— Второе — я сама должна думать об этом человеке.
— Ты думала обо мне? — Виктор удивлённо округлил брови. — Но мы не были даже знакомы.
Юна потупилась.
— Я, конечно, была не в лучшей форме, но…
— Ты не могла меня видеть, ты была в коме! К тому же… — Игнатьев замялся. Напоминать девушке о «забрале» без прорези для глаз было неловко.
— В коме, и что? — Юнона дерзко вздёрнула подбородок. — Что вы об этом знаете?! — Так же внезапно, как вспыхнула, она успокоилась. — Впрочем, вам пока и не надо знать всего. Короче говоря, второе условие было выполнено тоже. Третье — самое сложное. Человек должен оказаться рядом с местом, которого нет.
— Где?! — Виктор отставил чашку.
— Местом, которого нет, — терпеливо повторила девушка. — Бывают такие места, которые вклиниваются в ваш мир, как бы незаконно. Тринадцатые этажи; ветки метро, о каких рассказывают всякие страшилки, но которых никогда не существовало; то, что ушло… Или вот этот шестой этаж, вычеркнутый вами из реальности. Фантомные места — миф, плод чей-то памяти или воображения. Важно, чтобы об этом месте знал не один человек. А уж в таком месте каждый отыщет своё.
Девушка встала, прошлась по ординаторской, хитро улыбаясь. Затем, резко выбросив руку вперёд, указала на стену позади Игнатьева. Доктор оглянулся, и у него перехватило дыхание. За его спиной раскинулась тенистая аллея с вымощенными гранитной плиткой дорожками.
— Раньше мы гуляли здесь с… Это неважно, вы всё равно его не знаете. — Юнона махнула рукой. — Потом рядом построили дорогу, аллея стала другой. Теперь она может возрождаться только здесь. — Юна подошла к обшарпанной, но всё ещё хранящей былое изящество форм скамье. Облокотившись на спинку, подпёрла щёки кулаками. — Вот вам и ваша реанимация из прошлого! Часто вспоминаете, видно. — Юна уселась на скамью и подставила лицо пронизывающим кроны лучам. — Хорошо… Идите сюда, доктор! Здесь лето, липами пахнет, не то что в вашей живодёрне!
Немного поколебавшись, Виктор осторожно шагнул через предел, разделяющий полумрак ординаторской и залитую солнцем аллею. Присел рядом с бывшей пациенткой.
— Ты просила о какой-то помощи.
Юнона взглянула на Игнатьева и почему-то напомнила ему в этот миг мифическую Гамаюн, птицу с женским лицом — пророчицу и ведунью.
— Мне трудно сказать вам что-то конкретно. Знаю одно, вокруг моей матери и брата ходит смерть. Это не их смерть. Они не должны сейчас уйти.
Игнатьев с сомнением посмотрел в подёрнувшиеся сумраком глаза девушки.
— Никому знать не дано. Знала ли ты, что в свои семнадцать…
— Это вам не дано! — Юнона отстранилась. Гневно тряхнула смоляными вихрами. — А здесь, за чертой всё это известно! Моя смерть и смерть моего отца пришла в свой срок. Дождь, встречка, фура, кювет, взорвавшийся бензобак — всё было предрешено. Смерть пришла за своим. Сейчас же я чувствую — она идёт не вовремя. И идёт за моими близкими. Но я не могу видеть отсюда, что творится в вашем мире. Вы же не способны знать, что происходит у нас. Поэтому я и позвала вас.
— Хочешь, чтобы я предупредил твоих брата и мать, что вокруг них ходит досрочная смерть? И объяснил всё тем, что мне об этом сказала их покойная дочь и сестра? — Игнатьев встал, нервно поправил «каску». — Уволь! У меня, конечно, есть знакомые психиатры, но, боюсь, они-то первые моими новостями и заинтересуются.
Виктор пошагал к темнеющему в стороне от дорожки провалу, где тускло светила настольная лампа.
— Постойте! — Юнона припустила за ним. — Вы же врач! Вы должны жизни спасать!
— Я должен лечить, а не предсказывать смерть посредствам общения с умершими.
Виктор распахнул дверь и понёсся по коридору ушедшего в небытие отделения. Больше всего ему хотелось сейчас оказаться там, где жизнь шла сообразно законам физики и физиологии. Пугало одно — как завтра он объяснит себе произошедшее с ним.
Сон. Конечно, сон! Вот скотина, уснул на дежурстве…
У лифта стояла Юнона. Теребила край спортивной курточки.
— Виктор Сергеевич, смерть не в свой срок это очень плохо…
— Чёр-рт! — Игнатьев еле успел затормозить, чтобы не налететь на хрупкое создание.
— Если кто-то умирает, не прожив отведённое ему, он не получает причитающийся ему опыт. В следующий раз он приходит плохо подготовленным к своему очередному воплощению. Ему будет очень трудно.
— Но что же я-то могу сделать?! Я обычный человек!
— Вы человек, я — вечное, вместе мы увидим картинку с двух сторон. Я вижу суть: зло, добро, жизнь, смерть… В моём мире всё это осязаемо, зримо, как зримо для вас материальное. Вы же видите детали — ситуацию, людей. Наконец, вы можете поговорить с ними! А я не могу. Я пыталась. Я приходила в сны моего брата и мамы, но… Сны для них только сны. Прошу вас, хотя бы узнайте, что там происходит! Просто позвоните!
Игнатьев задумался. Он не сумел сделать ничего, чтобы помочь этой девочке при жизни. Не мог ничего сделать. В том не было его вины, но за ним остался некий, самим им больно переживаемый, долг. Неясный, но от того не менее мучительный.
— Хорошо, я позвоню им. Не знаю, что скажу, но…
— Скажите, перед смертью я просила передать — Поля ни в чём не виновата. — Юнона отвернулась. — Шкатулку взяла я, потому что хотела уехать… Ну, это уже не важно.
Игнатьев покачал головой, но счёл, что не его дело укорять в чём-то несущее вечное знание существо. Заметил только:
— Но столько времени прошло.
— Мало ли — забыли, замотались.
— Выглядит, мягко говоря, не слишком красиво, но что поделать. Позвоню.
— Спасибо. Мобильный матери я внесу в вашу память. У вас, наверно, не остался. Я буду ждать.
***
Голос в трубке звучал бесцветно. Похоже, звонок вырвал женщину из глубокого сна. Виктор посмотрел на часы — половина третьего дня.
— Это доктор Игнатьев, возможно, вы меня помните…
— Я помню. — Женщина умолкла.
Подождав, Виктор продолжил:
— Я должен перед вами извиниться. Дело в том, что ваша дочь, когда была жива, просила меня кое-что передать, но всё случившееся…
— Мы можем встретиться? — прервал его голос в трубке. — Не хочу говорить о ней так… мимоходом.
— Конечно. Где вам будет удобно?
В мобильном повисла неловкая пауза.
— Если вы не против… Я не выхожу в последнее время из дома…
— Я подъеду к вам.
Коттеджный посёлок, где жили Зарины, напомнил Игнатьеву пряничный городок: башенки, мансарды, витиеватые ограды, садовые скульптуры — всё это утопало в аккуратно постриженной и причёсанной по последней моде зелени.
Проехав по чистеньким дорожкам, Виктор остановился у хмурого, напоминающего романский замок, дома. Серые глыбы, из которых он был сложен, казалось, давили колоссальной массой на землю, грозя провалиться и ввергнуть строение, а заодно и всех его обитателей, в тартарары. Окружавшая «замок» высокая каменная ограда, также воздушностью не отличалась — ни дать, ни взять, крепостная стена, разве что заполненного водой рва не хватало. Игнатьев поёжился — родовое гнездо Зариных производило гнетущее впечатление.
Ворота открылись только после пристрастного допроса со стороны невидимого Игнатьеву охранника. Разговаривать с динамиком было неуютно, но выбора доктору не оставили.
Сухая, как ветка саксаула девица провела Игнатьева по обставленным в английском стиле комнатам. Велела ждать у поблёскивающих тёмным лаком дверей. Доктор огляделся — тяжёлые лиловые шторы с отливающими бронзой кистями, толстые ковры, инкрустированная мебель, шкафы с книгами, картины в золочёных рамах… С одного из портретов на доктора смотрела девочка-подросток с чёрными завитками на высоком, по-детски выпуклом лбу. Стало не по себе — не бред, не сон, не видение говорило с ним вчера…
— Нина Антоновна вас ждёт. — Механический голос девицы-«саксаула» заставил вздрогнуть.
Причина, по которой мать Юноны не покидала «замка» стала Игнатьеву ясна как только он глянул на женщину. Бледная, словно подёрнувшаяся туманом луна, ввалившиеся щёки, рассеянный взгляд — хозяйка дома выглядела, как доживающий последние дни человек. В памяти всплыло — вокруг них ходит смерть. Юнона не преувеличивала.
— Присаживайтесь, — Нина Антоновна повела глазами на стоящий у изголовья кровати стул. — Сейчас принесут чай. Или вы предпочитаете кофе? Простите, что не встаю.
— Если можно… без сахара. — Игнатьев рассматривал неестественно роскошную причёску хозяйки. «Не может быть, при таком истощении и такие волосы… Парик? Химиотерапия?». Он смутился. Профессиональная деформация — назойливая штука. Поспешил поддержать разговор. — Не беспокойтесь. Я врач, понимаю.
— Да. Думаю, перед вами мне не надо оправдываться. — Женщина невесело усмехнулась. — Лимфосаркома, множественные метастазы.
Игнатьев пожевал губу.
— При современных методах лечения…
— Меня выписали на паллиотивное, — прервала его Нина Антоновна. — По сути, просто облегчают уход. — Помолчав, горько добавила: — Всего за какой-то год… — Собралась. — Но хватит обо мне! Вы пришли, чтобы рассказать что-то о Юне.
— Да, мне крайне неловко, что не передал вам её слова тогда, но…
— Наверно, вы были правы. Похороны мужа, потом Юна — беседовать в те дни со мной было затруднительно. А потом дела… я понимаю. Вам не нужно просить прощения. Так всё же, что хотела передать моя дочь?
— Она просила сказать, что некая Полина ни в чём не виновата. Шкатулку взяла Юна. Кажется, она хотела бежать.
Нина Антоновна чуть приподняла голову, внимательно посмотрела на Игнатьева.
— Умирая, она думала об этом?!
— Вероятно, это её мучило. Видимо, из-за неё пострадал невинный человек.
— Полина была нашей помощницей по хозяйству. Работала больше десяти лет. Потом пропала шкатулка. В комнате Полины за мебелью нашли несколько жемчужин. Думаю, разорвалось одно из украденных ожерелий и бусинки раскатились. Но заявлять мы не стали. Полину просто уволили. Конечно, если она не брала шкатулку, мы допустили чудовищную оплошность. Но, согласитесь, думать о таком проступке на смертном одре…
— Мне кажется, Юнона что-то для себя поняла. Я врач-реаниматолог, мне часто приходится иметь дело с теми, чья жизнь на излёте. Знаете, иногда люди очень меняются в этот момент. — Чуть помедлив, Игнатьев добавил: — Начинают видеть суть.
— Вы правы. — Нина Антоновна откинулась на подушку. — Я попрошу разыскать Полину Яковлевну и возместить ей все убытки. Надеюсь, она простит нас. Пусть одним, ненавидящим нашу семью человеком станет меньше. Ненависть накапливается и… убивает. Станет меньше ненависти, может быть, хоть у Андрея что-то сложится.
— Андрей это ваш сын? — К своему стыду о брате Юноны Игнатьев вспомнил только сейчас.
— Да. Он художник. Не так давно переехал в город. Говорит, наш дом его душит. — В голосе матери мелькнула обида. — Муж этот дом строил для детей, а вот ведь как получилось. Не верь потом… Я ж, как Олег с Юночкой погибли, к экстрасенсу ходила, думала — убийцу укажет. Не верила, что случайно погибли.
— И что сказал?
— Не случайно, сказал. Прокляли нас. Всю семью. Не поверила я ему, не верила я в такое. А потом… мне онкологию поставили. Сын из дома ушёл. Живёт… нехорошо он живёт. Я снова к тому экстрасенсу. Помочь обещал, снять проклятие. Денег ему снесла столько, что и сказать стыдно. Только, как видите… — Нина Антоновна вздохнула.
Проклятие? Игнатьев задумался. ДТП ещё подстроить можно, но тут-то патология — природа чистой воды со своим зверским инструментарием. Что ж там у брата творится, если и вокруг него смерть круги накидывает?
С хозяйкой «замка» Виктор проговорил ещё около часа. Напоследок она сняла с шеи крошечный, похожий на старинную монету, образок.
— Со святой земли привезли. Хотела кого-нибудь из прислуги попросить Андрюше передать, да не решалась всё. Спятила, скажут, хозяйка. Я ведь даже в церковь никогда не ходила. Сам-то Андрей недели две уж не показывался. Звонить звонит, а так… Умру, и не обнимет на прощание… А образок этот, говорят, обязательно поможет. Передадите?
— Конечно.
Виктор положил оберег в нагрудный карман. Он уже и сам не мог разобрать, что способно помочь в этом вдруг распахнувшемся ему непознанной бездной мире.
***
Размерами студия напоминала спортивный зал. Несмотря на внушительную площадь, протолкнуться здесь было возможно, лишь приложив немалые усилия. Проторённые между мольбертами, этюдниками и табуретами тропы покрывал толстый «культурный слой» из испачканных засохшей краской тряпок, палитр, выдавленных тюбиков и бог ещё знает чего. То и дело на глаза Игнатьеву попадались пустые бутылки и банки, набитые разномастными окурками. Без слов становилась понятна фраза хозяйки «замка» — «…нехорошо живёт».
Растрёпанный юноша с реденькой бородёнкой смахнул с высокого табурета на пол какие-то эскизы. На ты перешёл, не тратя времени на приветствия и брудершафты.
— Будешь? — Он продемонстрировал Виктору бутылку с серебристой этикеткой.
— Я за рулём.
— А-а-а. — Настаивать молодой человек не стал. Плеснул себе в мутноватый, немытый стакан. Залпом выпил. Налил снова. — Маман, значит, прислала?
Игнатьев неприязненно поджал губы. Тон юноши ему не понравился.
— Ты в курсе, что недолго ей осталось? Совесть не мучает?
— А ты меня не совести! — Юноша зло двинул бутылку. — Чего ей на меня смотреть? Невелика радость.
— А ты пару дней просохни, вот, глядишь, и повеселей смотреть станет.
— Дурр-рак ты, Витёк. — Андрей неожиданно смягчился. — Ничего ты не понял. — Чуть покачиваясь, он подошёл к одному из мольбертов, откинул свисающую с рамы мятую простынь. С полотна пронизывающим взглядом ударили скорбные глаза какого-то зверя. Они словно всплывали из грязновато-бурых разводов смытой растворителем краски. Андрей рывком задёрнул полотно. — Отец ещё когда говорил, не майся дурью, принимай дело, а я… Всем доказать хотел. И матери. Как мне ей на глаза теперь показываться?
В живописи Игнатьев разбирался плохо, однако дрожь, проползшая по лопаткам при виде живых и зовущих глаз зверя, заставила взглянуть на Андрея под другим углом. Отчего-то стало жаль этого полупьяного парня с нелепо торчащей в разные стороны бородёнкой.
— Одна неудавшаяся картина ещё не говорит о тебе, как о бездаре. К тому же.. — Виктор подошёл к мольберту, отбросил скрывающую звериную скорбь ткань — мне кажется, это очень сильно. Я, правда, врач, а не живописец, но…
Подошедший сзади Андрей вдруг расхохотался. От этого смеха — страшного, горького, на грани истерики — по спине у Игнатьева поползли мурашки.
— Бездарь?! — Юноша пьяно замотал головой. — Ну, ты сказанул, бездарь! Не-е-ет, — он погрозил пальцем, прищурился — я не бездарь. То-то и оно! Кое-что я в этом понимаю. Мне дано. Слышишь, ДАНО! Бог меня поцеловал в эти самые руки! — Он сунул Виктору под нос иссушенные растворителями пальцы. — Да только посмеялся Господь. — Андрей отошёл, сел на диван, обхватил голову. — Кому теперь нужны эти художества? Никому! Время не то… Не то, понимаешь? А я не умею ничего больше. Не умею и не хочу уметь! Не нужно мне другое. Дело отцовское, биржи, акции… Не нужно! Не хочу!
Игнатьев подошёл к Андрею, сел, положил руку на плечо. Спросил негромко.
— Думаешь, матери так уж важно кумиром народных масс ты к ней придёшь или обделавшимся лузером? Пришёл бы только.
Андрей поднял глаза на гостя. Посмотрел так, словно не ожидал его здесь увидеть.
— Мать… Мать ждёт. А я не иду. Боюсь. Проболтаться боюсь… Рак у меня. Месяцем позже поставили. Говорю же, посмеялся Господь — всё дал, времени не дал.
Поверить в услышанное Игнатьев не мог.
— Рак? И у тебя?!
Художник пожал плечом.
— Называется как-то хитро, а одна ерунда — рак. — Беспокойно глянул на Виктора. — Только матери не смей! Ей своего хватает.
— Что врачи говорят?
— Говорят, лечиться надо.
— А ты?
Андрей скрипнул зубами.
— А зачем?! То, что в крови у меня кипит, не нужно никому. Ну и… — Он рубанул ребром ладони воздух. Знаешь, права, наверно, Ирка. Главное, говорит, чтобы продолжение было. Это она о Ромке, о сыне нашем. Понимаешь, что? Продолжение — главное. — Глаза Андрея сверкнули, голос сел. Он зашептал торопливо, захлёбываясь словами. — А я свою жизнь прожить хотел, понимаешь?! Сам! Не зря же Бог меня целовал! Как думаешь? Продолжение — хорошо, но Ромка другой человек, а сам-то я… неужели вот так… ничто… Ни за грош!
— У тебя есть сын? — Почему-то эта новость удивила Виктора. Он осмотрелся, присутствия женщины и, тем более, ребёнка в захламлённой студии не ощущалось.
— Получается, есть. Не знает никто только. — Андрей хмыкнул, задумался. — Может, оно и к лучшему, что-то хоть после меня останется, верно Ирка говорит. А то совсем уж впустую… Признаю отцовство — и в путь! Всё равно содержание плачу, так пусть уж официально. Роман Андреевич Зарин. Звучит?
— Сын — это хорошо. — Игнатьев потянулся к тарелки, взял кусочек заветренного, «крылатого», сыра. — Но лечиться всё же надо.
Проклятье — впервые он, материалист до мозга костей, столкнулся с чем-то неизрекаемым и страшным. Чем-то, чего нельзя было коснуться, ощутить на вкус, но что убивало вернее ножа или пули.
Уходя, Виктор спохватился. Запустив руку в карман, извлёк оттуда похожий на помятую монетку оберег. Протянул Андрею.
— Нина Антоновна передать просила. Чтобы хранило тебя. Заехал бы ты к ней. О тебе, дураке, ведь думает.
— Заеду. — Андрей надел оберег на шею. — Не люблю я тот дом. Как побываю там, будто неживой становлюсь. Мутит просто! С ног валюсь. Я и съехал-то оттуда поэтому. Проклятый он какой-то. Точно жизнь твою сжирает. Только въехали туда, и пошло — отец, Юнонка, мать… Но мать его всё равно любит. Тихо там, говорит. Ага, тихо… как на погосте! Ладно, чушь это всё. Оправдания ищу. Заеду я к ней. А, может, и вовсе переберусь. Чего уж тут осталось.
***
— Проклятие… — Юнона стояла, повернувшись спиной к Игнатьеву. Смотрела в окно. Вместо больничного сада за стеклом поскрипывал ржавой качелей старый двор — тот самый, где маленький Витька любил когда-то носиться по крышам гаражей и пускать бумажные самолётики с кривоватыми звёздами на крыльях. — Нет никакого проклятия! — Девушка порывисто обернулась. — Проклятие — это трясина, бездонный омут, чёрная пустота. Оно затягивает в себя всё: пространство, время, тепло, души, будущее и самого проклявшего… Такое просто невозможно не увидеть! Я не вижу над нашей семьёй проклятья. Злоба, зависть — да! Смерть вижу. Но не проклятье!
Виктор чертил на листке бумаги неведомые ему самому иероглифы.
— Я тебе, как врач говорю, онкология не передаётся воздушно-капельным путём. Это не грипп.
— Не знаю, как такое могло случиться! — Юна уселась на ковёр, поджала под себя ноги, сгорбилась. Чуть слышно выдохнула, глядя куда-то поверх головы доктора: — Не их это смерть. Их убивает что-то из вашего мира. Средоточие ненависти вижу, алчность… Вьётся, прячется.
Игнатьев решительно перечеркнул нарисованный знак.
— Юна, я просто врач. Я могу перечислить массу причин онкологических заболеваний, но так или иначе, всё это русская рулетка — предписано, как ты говоришь. Один курит с десяти лет и умирает в девяносто, отравившись палёной водкой. Другой бегает трусцой, не ест мяса и умирает в тридцать от того, что какое-нибудь безобидное для большинства химическое соединение запустило в его организме онкомеханизм. Судьба! По твоим словам, смерть по судьбе естественна.
Юнона набычилась.
— Всё рождается, умирает и перерождается, но в свой срок. Смерть моей матери и брата идёт из материального мира. Это неправильно! Я вижу смерть, но лицо у неё человеческое, оттого рассмотреть не могу. Покажи мне лица, я узнаю смерть.
Виктор устало закинул сомкнутые руки за голову.
— Честное слово, мне проще уверовать в проклятье, чем в то, что найден способ гарантированно вызывать у кого-то рак. Разве что… — Игнатьев осёкся, выпрямился.
— Что? — Девушка вопросительно посмотрела на доктора.
— Ничего. Так… Надо кое-что проверить.
***
Уже на пороге «замка» дозиметр ударил в уши пронзительным писком. Дева-«саксаул» испуганно обернулась.
— Пейджер. — Игнатьев натужно улыбнулся. — Тяжёлое наследие прошлого. Храню, как память.
Заручившись согласием хозяйки дома, Виктор начал обход комнат. Теперь скрывать цель своего визита было не к чему.
В гостиной прибор зашёлся в непрерывном вое. Сопровождающий Игнатьева охранник, глянув на дисплей, свистнул.
— Ни фига себе, Чернобыль! То-то, чую, хреново мне после дежурств.
— Да уж… — Виктор сделал шаг в направлении роскошного плюшевого дивана. Цифры на дисплее замелькали. — Ну, что, зови службы. Тут им сюрприз кто-то припрятал.
Пятясь спиной к двери, охранник принялся тыкать в кнопки мобильного.
***
Под потолком ночного кафе сигаретный дым свивался со стеблями какого-то стелющегося растения и ненавязчивыми звуками блюза. Сидящий за роялем музыкант лениво мурлыкал под нос что-то до боли знакомое.
Скоро полночь. Кажется, ждать бесполезно.
Игнатьев собрался звать неспешно плавающего между столиков официанта, но тут его окликнул низкий женский голос.
— Вы Виктор Игнатьев?
На него смотрела высокая девушка с длинными медово-золотистыми волосами.
— Если вы Ирина, то присаживайтесь. — Виктор указал ей на стул. — Давно жду.
— У меня были дела. — Сев, девушка достала из сумочки тонкую сигарету. Виктор поднёс зажигалку. — Благодарю. Давайте сразу к делу. Итак, вы от Зарина. Он готов признать отцовство? Прекрасно! Но на данный момент мне нужны только данные его генетического исследования. Я сама подам документы, когда сочту нужным.
Виктор опустил голову, улыбнулся одним уголком рта.
— Ждёте, когда он умрёт и всё уляжется?
— Гм… — Ирина холодно посмотрела в глаза собеседнику. — Я слышала, он тяжело болен, а его мать вовсе при смерти.
— Нина Антоновна, действительно, вряд ли уже поднимется. Но Андрей сейчас проходит курс химиотерапии и, судя по всему, успешно.
— Я рада за него. — Девушка резким движением загасила в пепельнице недокуренную сигарету.
Игнатьев побарабанил пальцами по столу.
— Скажите, Ира, вам не жаль было убивать ни в чём не повинную Нину Зарину?
Ирина отшатнулась, вспыхнула. Встала рывком.
— Что за бред вы несёте?! Мне нужен отец для моего ребёнка! При чём тут его мамаша?!
— Зачем довольствоваться малым? Вам нужно всё, а не какие-то алименты, пусть и весьма солидные.
Женщина зло стиснула перекинутый через плечо ремень сумки. С минуту стояла, точно взвешивая каждое сказанное Виктором слово. Села. Склонившись над столом, шепнула, интимно заглядывая в глаза.
— Сколько?
— Хотите поделиться? — Доктор ухмыльнулся. — Простите, но партнёр, с которым мы ведём ваше дело, до обидного ясно видит алчность. И ему совсем не нужны деньги… теперь. Он не одобрит. Сядьте, Ирина, я вас позвал, чтобы дать шанс — если вы явитесь с повинной, вам это зачтётся. И следствию поможете — меньше беготни. В противном случае, я укажу, чьи отпечатки нашли на капсуле, в которой хранился урановый порошок. Крайне неосмотрительно было оставлять её в том же диване, высыпав содержимое. Боялись унести с собой и разделить судьбу Зариных?
— Хорошо! Отпираться, вижу, бессмысленно. Я скажу вам! Просто потому что хочу, чтобы кто-то услышал и мою правду. Да, я высыпала порошок им в диван. Было ли мне жаль старуху? Нет! Почему? Я ей вернула долг — моя мать, Полина Никитина, умерла от сердечного приступа через месяц после того, как её уволили! Это была честнейшая женщина, она просто не вынесла такого позора! Я приехала посмотреть на тех людей, кто так с ней обошёлся.
— Месть… — Игнатьев насупился. — Нина Антоновна искала вашу мать, чтобы загладить перед ней свою вину. Она сама была введена в заблуждение.
— Моя мать десять лет служила этим ублюдкам и оставалась для них парией! Но чем, скажите, я или моя мать хуже них? Почему они разъезжают на машинах, которые стоят дороже нашей квартиры?! Нет, я не хуже! Я хотела справедливости! Да, забеременела от Зарина я специально. Теперь мой сын будет иметь всё, что имели они. Я — мать, мой долг защищать будущее своего ребёнка!
— Даже убивая?
—Даже! — Ирина прошила Виктора раскалённым взглядом. — Хотите знать, на какие деньги я купила порошок?! На деньги, которыми Зарин думал откупиться от нас! Он просил сделать меня аборт! Убить моего Ромку!
— Не изображайте из себя мученицу, участь Андрея вы решили ещё до беременности, не так ли? Рассчитали до копейки. Иначе зачем бы вы так стремились забеременеть именно от него? Ваша зависть фонит не меньше того порошка. Такова ваша суть. И кое-кто способен её видеть — видеть зримо, как я сейчас вижу ваше лицо. Скажите, зачем было убивать, если вашему сыну и так выделялось достойное содержание, а, в последствие, как законному преемнику, досталось бы и наследство?
Ирина фыркнула.
— Наследство? Да Зарин расфукал бы папашины деньги лет за пять! Он же абсолютный ноль! Х-художник! — Она презрительно скривилась. — К тому же, кто знает, сколько ещё наследничков он настрогал бы за свою никчёмную жизнь.
— Резонно… — Виктор поднялся, тряхнул отяжелевшей от недосыпа и сигаретного дыма головой. — Утром на работу, засиделись мы с вами. Спасибо, что поделились. Я никогда не смогу принять вашей правды, клятва Гиппократа мешает, знаете ли. Но, мне показалось, вам самой тяжело в себе таскать такую… правду. Надеюсь, хоть чем-то я вам помог.
Выходя, Виктор услышал за спиной низкий женский голос, который рычал, переходя в хрип: «Где шляется этот халдей?! Я сказала, бутылку водки!». Игнатьев крякнул — рано утром следаков, занимающихся делом «об урановом диване», ожидает сюрприз — пьяная в стельку и весьма откровенная дамочка.
Год выпуска:
2010
Жанр книги:
Произведения пользователей Имхонета
Другая информация о книге Помогите, доктор!
При использовании информации о книге «Помогите, доктор!» ссылка на Imhonet.ru обязательна.